Playboy: Интервью с Пелевиным

Кто: Мастер.

Возраст: 36.

Где можно встретить: He’s a real Nowhere Man.

Странная особенность: никогда не давать интервью. Не фотографироваться. Для Playboy — реальное исключение. При этом было поставлено одно условие: чтобы вопросы были такие, которые никто никогда не задавал и задавть не будет.

Одним словом: волхв.

— Как бы вы отреагировали, если бы пришли на вечеринку и вдруг увидели себя самого — помните, как в «Кавказской преннице» Шурик видит в спальном мешке своего двойника?

— Очень просто — не пошел бы на эту вечеринку.

— Почему в русском языке нет нейтрального слова, обозначающего то ж. Что и в английском «PLAYBOY»?

— Василий Аксенов, кажется, переводил слово «PLAYBOY» как «ходок». В дореволюционном русском языке была точная калька — «повеса», молодой человек из высших слоев общества, ведущий праздный и легкомысленный образ жизни. Правда, у этого термина есть негативные коннотации — по звучанию он как бы подразумевает готовность работать вешателем. Но чего не сделаешь для того, чтобы войти в высшие слои общества. В современном русском такого слова нет по той простой причине. Что даже средний слой у нас очень узок. Не назовешь же «повесой» выпившего шофера. Поэтому разумно было бы выпускать дешевую и интеллектуально облегченную версию журнала для широких масс — он мог бы называться «Плейбей», а эмблемой мог бы стать не кролик, а киркоровский зайка в феске. Кстати, слово «PLAYBOY» на слух далеко не нейтрально — в нем слышен отзвук того самого «вечного боя», который не давал покоя Александру Блоку и его степной кобылице, что лишний раз доказывает — счастье надо выстрадать.

— Из-за того, что вас никто не видит и не знает, про вас рассказывают много баек и едва ли не анекдотов. Какой миф создается о Пелевине и каким будет роман, построенный на основе этого мифа?

— Почему — никто не знает и не видит? Я ни от кого не прячусь — просто стараюсь держаться сферы людей с близкими интересами. Действительно. В программе «Угадай мелодию» их увидеть довольно сложно. Но это происходит главным образом потому, что мелодию они давно угадали и приняли ответные меры. А какой обо мне создается миф и кем — я не в курсе. Что касается романа, основанного на этом мифе, то я вряд ли его напишу, но у меня есть хорошее название — «Затворник и шестисотый».

— Что для вас «постперестроечная Россия» в языковом плане? Вы работали с советским языком — дикими аббревиатурами и идиомами (типа «переходящее красное знамя» и т.д.). С какими пластами языка вам интересно работать сейчас?

— Меня восхищает энергетически емкий язык «понятий». Почему сегодня востребован не тот, кто «ведет дискурс», а тот, кто «держит базар»? В советском мироустройстве была интеллигенция, целая каста хранителей логоса — слова которое когда-то было у Бога и которым, по Гумилеву, «разрушали города». Но логос устал «храниться», устал преть во рту бессильного интеллигента — и возродился в языке сражающихся демонов. В речи братков есть невероятная сила, потому что за каждым поворотом их базара реально мерцают жизнь и смерть. Поэтому на их языке очень интересно формулировать метафизические истины — они оживают. Например, можно сказать, что Будда — это ум, который развел все то, что его грузило, и слил все то. что хотело его развести. Кроме того, меня интересует провинциальный молодежный сленг, который развивается независимо от московского. Например, когда нас с вами «пробивает на думку», в Барнауле «выседают на умняк». А драма России уместилась в барнаульском панк-фольклоре в двух чеканных строках: «Измена! — крикнул мальчиш-Кибальчиш. И все мальчиши высели на измену. Один Плохиш высел на хавчик — и съел все варенье».

— Если бы вам предложили написать российский гимн, какие слова в нем были бы? Были бы вообще? Кто должен был бы исполнять его.

— «Беловежская пуща» в исполнении Надежды Бабкиной.

— Вы могли бы рассказать о своей биографии — не прямо. А ссылаясь на другие тексты: детство, как «Бронзовая птица», самое яркое впечатление — как в… и т.д.

— Детство как «Детство», отрочество как «Отрочество», а юность как «Юность».

— Вы, говорят, вели писательские семинары в Штатах. Как написать рассказ вообще и для PLAYBOY в частности? Когда вам заказывает рассказ PLAYBOY, вы пишете каким-то особым образом или как всегда? Какие темы, по-вашему, интересуют русский PLAYBOY?

— Я не мог вести писательского семинара в Америке по той простой причине, что сам термин seminar стал некорректен, так как ассоциативно напоминает о мужской репродуктивной системе, чем как бы подразумевает главенство мужчин в литературе, а это явный сексизм. Поэтому литературные семинары в Америке не проводятся. И я мечтаю о времени, когда они будут запрещены в России. О то, какие темы интересуют русский PLAYBOY, я узнаю методом тыка. Я думаю, что PLAYBOY узнает о них так же, поэтому мне кажется, что одна из тем близких вашему журналу и мне, — метод тыка сам по себе.

— По какой картине вы бы хотели написать рассказ — как это предлагалось в школе? Что там был бы за сюжет?

— По стодолларовой бумажке. Рассказ назывался бы «Independence hall» (для тех читателей, кторые никогда ее нее видели, — это здание изображено на банкноте). Сюжетом он напоминал бы «Independence day», только вместо летающей тарелки в небе над Москвой появлялось бы большое лицо Франклина и, вытягиваю губы, нежно обдувало бы триколор над зданием Сената. Рассказ был бы построен на чеховских полутонах зеленого — но крови, надрывного трагизма, военной авиации и положительных героев там не было бы. В сущности, практически все современное искусство в той или иной степени посвящено этой картинке — либо по форме, когда художник исследует внешние проявления этого феномена, либо по содержанию — когда он просто хочет впарить свой продукт подороже.

— Если бы какие-то люди вызвали дух Пелевина, чтобы он им сказал?

— Смотря что спросили бы.

— Что бывает за потерю военного билета?

— Могут не пустить в театр военных действий.

— Во что или в кого бы вы хотели превратиться?

— Хорошо было бы научиться превращаться в джип «Чероки», чтобы тебя каждый день продавали в Южном порту, а ночью ты тихо линыл бы со стоянки. Потом можно было бы написать об этом новую русскую сказку.

— Вы служили в ВВС. Что вы, собственно, делали в воздухе.

— Аббревиатура моего имени — ПВО. И поэтому на земле и в воздухе я всегда старался противопоставить эстетике ВВС эстетику противовоздушной обороны, даже летать старался на перехватчиках.

— Где НЕ может происходить действие ваших романов?

— Не думал.

— Есть ли жизнь на Марсе?

— Не знаю.

— Как будет называться компьютерная программа, которая может писать ваши рассказы за вас?

— Microsoft Flight Simulator. Но она, я думаю, будет подвисать — особенно в тех местах, где я сам бы заторчал.

— Вы могли бы говорить без остановки в течении 24 часов?

— Нет. Но молчать пробовал.

— Вы хотели бы выступить в концертной студии «Останкино» в программе «Вокруг смеха»?

— Боюсь надорвать животик.

— Кто вам больше нравится — Джон Леннон или Пол МакКартни?

— Они мне нравятся по-разному, так что сравнить трудно.

— Где сидит фазан?

— Где захочет.

— Это вы давали интервью?

Нет ответа (Ред.)

Источник — http://pelevin.nov.ru/interview/o-play/1.html.